Дрова кончились через день после того, как старик уехал, забрав лошадь. Он обещал вернуться к утру, но почему-то решил не торопиться. Старуха поплелась в лес пешком и набрала довольно хворосту, но вернуться не хватило сил. Она села на дорогу и замерла.
Снег был очень пушистый. Он ласково прикасался к лицу и не таял, защищая от мороза морщинистую кожу старухи. Снег падал весь вечер, но сложился не в сугроб, а в шубу, сберегая крохи тепла, которые не могла сохранить заплатаная шубейка. Старуха слушала, как падает снег, и в шорохе ей слышалось "мама".
"А ведь теперь уже все равно," - подумала старуха. Смахнула с лица снежную шапку и аккуратно, любовно опустила рядом с собой. Зачерпнула горсть снега и положила сверху. Нагибаться за снегом было тяжело, поэтому снеговик вышел невысокий. "Это ничего," - решила старуха. - "Она еще маленькая". Труднее всего было с лицом, снег привычно складывался в грубые, условные черты снежной бабы, но старуха справилась. Снегурочка смотрела на нее как живая, ожидая. Старуха вздохнула и поцеловала ее в губы.
- Мама!
- Снегурочка, дочка!
- Пошли скорей домой, я отнесу хворост.
Бабка оперлась о Снегурочку и пошла, а у Снегурки достало сил и поддержать бабку, и прихватить вязанку, до самой околицы не обронив ни одной хворостины. И уже совсем скоро печь была жарко натоплена, а бабка со Снегурочкой пряли и тихонько разговаривали.
На следующее утро вернулся дед. Он посмотрел на бабку, посмотрел на девчонку, и все понял.
- Ведьма!
Дед бежал по улице, поднимая народ, и богобоязненные крестьяне торопливо хватали колья и звали соседей.
- Ведьма! Бей ведьму и ведьмовское отродье!
Растрепанную старуху волокли к проруби, а следом за ней - перепуганную, ничего не понимающую девчонку. Которая почему-то никак не умирала в ледяной воде и не смотрела вмиг обледеневшим морщинистым лицом на сельчан.
- Кольями ее, осиновыми! - надрывался дед, и колотил, колол дочь насквозь, пока она не рассыпалась на миллион пушистых алых снежинок.
